ОГЛАВЛЕНИЕ>>

Цветаева m. и. - Строки, рвущиеся из сердца


Стихи М. Цветаевой узнаешь безошибочно среди множества других — по непонятным ритмам, по афористичности формулировок, по особой интонации — стремительной, страстной, напряженной, как биение человеческого пульса. «Я не верю стихам, которые льются. Рвутся — да!» — восклицала М. Цветаева. Действительно, ее строки рвутся прямо из сердца.

Стихия М. Цветаевой — постоянное душевное горение, безмерность чувств, выходящих за всяческие пределы («на смех и на зло здравому смыслу»). Свобода и своеволие «души, не знающей меры», — ее вечная самая дорогая ей тема. Она безмерно дорожит этой прекрасной, окрыляющей свободой:


Не разведенная чувством меры —

Вера! Аврора! Души-лазурь!

Дура-душа, но какое Перу

Не уступалось — души за дурь?


В поэзии М. Цветаевой нет и следа покоя, умиротворенности, созерцательности. Она вся — в буре, в вихревом движении, в действии и поступке. Всякое чувство М. Цветаева понимала только как активное действие: «Любить — знать, любить — мочь, любить — платить по счету».

Недаром любовь у М. Цветаевой, как у Ф. Тютчева, стихи которого она любила, — «поединок роковой», всегда спор, конфликт и чаще всего — разрыв. В ее стихах о любви — голос раненого сердца, неистово страдающего и глубоко одинокого:


Где бы ты ни был — тебя настигну,

Выстрадаю — и верну назад...

Перестрадай же меня!

Я всюду:

Зори и руды я, хлеб и вздох,

Есть я и буду я, и добуду

Губы — как душу добудет бог.


Огромность чувств, волнующих душу поэта, их глубина и трагедийность властно выводят эту душу за пределы обыденности. «Я всюду», — пишет М. Цветаева, но это именно означает бесконечное одиночество и роковую обреченность быть изгоем и пасынком. Свой удел поэт прекрасно понимает и говорит об этом с бесконечной горечью:


Что же мне делать, певцу и первенцу,

В мире, где наичернейший — сер!

Где вдохновенье хранят, как в термосе!

С этой безмерностью в мире мер?!


В юности М. Цветаева написала: «Чтобы нас было только двое: я и мир». В этом ощущении, возможно, зародыш трагедии поэта. Сердце поэта равновелико мирозданию, но жить поэту приходится не в мироздании, а в жизни. И весь напор, вся страсть цветаевских стихов — от стремления выйти за пределы жизни — в мир. Пример тому — первое стихотворение цикла «Жизни»:


Не возьмешь моего румянца —

Сильного — как разливы рек!

Ты охотник, но я не дамся,

Ты погоня, но я есмь бег.

Не возьмешь мою душу живу!

Так, на полном скаку погонь —

Приближающийся — и жилу

Перекусывающий конь Аравийский.


Такова судьба поэта. М. Цветаевой всегда было свойственно романтическое представление о творчестве как о бурном порыве, захватывающем художника: «К искусству подхода нет, ибо оно захватывает», «Состояние творчества есть состояние наваждения». Поэт и дело поэта воплощались для нее вначале в образе «легкого огня» и несгорающей птицы Феникс, позже — в образе «не предугаданный календарем» беззаконной кометы, в образах «взрыва» и «взлома». Писать стихи — это все равно, что «вскрыть жилы», из которых не остановимо и невосстановимо хлещут «жизнь» и «стих».

Но вихревая исступленность сочеталась у Цветаевой с упорной работой над поэтическим словом. Гениальность поэта, по ее мнению, — это одновременно и «высшая степень подверженности», и «управа с этим наитием». Таким образом, дело поэта предполагает не только согласие со свободной стихией творчества, но и овладение ремеслом:

Я знаю, что Венера — дело рук,

Ремесленник — и знаю ремесло!

Поэтому наряду с буйством и хмелем в стихах М. Цветаевой жила железная дисциплина художника, умеющего работать «до седьмого пота». «Творческая воля есть терпение», — заметила М. Цветаева. Чем сильнее напор, порыв, воплощаемый в поэтической строке, тем сильнее творческая воля, направленная на овладение этим порывом.

Поэзия М. Цветаевой широкомасштабна, гиперболична, неистова. В ее стихах звучит голос человека XX столетия, неравнодушного свидетеля грандиозных исторических потрясений и перемен.