ОГЛАВЛЕНИЕ>>

Горький м. - Своеобразие проблематики ранней прозы м. горького на примере одного из рассказов.


    Жизнь сера, а русская в особенности, но зоркий глаз М.Горького скрашивал тусклость обыденщины. Полный романтических порывов, Горький сумел найти живописную яркость там, где до него видели одну бесцветную грязь, и вывел перед изумленным читателем целую галерею типов, мимо которых прежде равнодушно проходили, не подозревая, что в них столько захватывающего интереса. Неизменно воодушевляла его природа. Почти в каждом из удачных рассказов есть прекрасные и чрезвычайно своеобразные описания природы. Это не обычный пейзаж, связанный с чисто эстетической эмоцией. Как только Горький прикасаелся к природе, он весь поддавался очарованию великого целого, которое ему всего менее казалось бесстрастным и равнодушно-холодным. В какой бы подвал судьба ни забросила героев Горького, они всегда подсмотрят "кусочек голубого неба". Чувство красоты природы захватывает Горького и его героев тем сильнее, что эта красота — самое светлое из доступных босяку наслаждений. Любовь к природе у Горького совершенно лишена сентиментальности; он изображал ее всегда мажорно, природа его подбодряла и давала смысл жизни. При таком глубоком отношении к красоте эстетизм Горького не может ограничиться сферой художественных эмоций. Как это ни удивительно для "босяка", но Горький через красоту приходит к правде. В пору почти бессознательного творчества, в самых ранних произведениях его — "Макаре Чудре", "Старухе Изергиль" — искренний порыв к красоте отнимает у "марлинизма" Горького главный недостаток всякой вычурности — искусственность. Конечно, Горький — романтик; но в этом главная причина, почему он завоевал такие бурные симпатии изнывавшего от гнета старой обыденщины русского читателя. Заражала его гордая и бодрая вера в сипу и значение личности, отразившая в себе один из знаме-нательнейших переворотов русской общественной психологии.
    Прилив общественной бодрости, которым ознаменовалась вторая половина 90-х годов, получил свое определенное выражение в марксизме. Горький — пророк его или, вернее, один из его создателей: основные типы Горького создавались тогда, когда теоретики русского марксизма только что формулировали его основные положения. Кардинальная черта марксизма — отказ от народнического благоговения пред крестьянством — красной нитью проходит через все первые рассказы Горького. Ему, певцу безграничной свободы, противна мелкобуржуазная привязанность к земле. Устами наиболее ярких героев своих — Пыляя, Челкаша, Сережки из "Мальвы" — он не стесняется даже говорить о мужике с прямым пренебрежением.
    Один из наиболее удачных рассказов Горького, "Челкаш", построен на том, что романтичный контрабандист — весь порыв и размах широкой натуры, а добродетельный крестьянин — мелкая натуришка, вся трусливая добродетель которой исчезает при первой возможности поживиться.
    Еще теснее связывает Горького с марксизмом полное отсутствие той барской сентиментальности, из которой исходило прежнее народолюбие. Если прежний демократизм русской литературы был порывом великодушного отказа от прав и привилегий, то в произведениях Горького перед нами яркая "борьба классов". Певец грядущего торжества пролетариата нимало не желает апеллировать к старонародническому чувству сострадания к униженным и оскорбленным. Перед нами настроение, которое собирается само добыть себе все, что ему нужно, а не выклянчить подачку. Существующий порядок горьков-ский босяк, как социальный тип, сознательно ненавидит всей душой.
    Основные черты художественной и социально-политической физиономии Горького определенно и ярко сказались в его первых небольших рассказах. Они вылились без малейшей надуманности и потому свободно и не напряженно, то есть истинно-художественно, отразили сокровенную сущность нарождавшихся новых течений. Все, что писал Горький после того, как вошел в славу — за исключением драм, — ни в художественном, ни в социально-политическом отношениях ничего нового не дало, хотя многое'в этих позднейших произведениях написано с тем же первоклассным мастерством.




    Начнем с конца. С напевного, как и весь рассказ, абзаца, завершающего рассказ Горького. "...Мне не хотелось спать. Я смотрел во тьму степи, и в воздухе перед моими глазами плавала царственно красивая и гордая фигура Радды. Она прижала руку с прядью черных волос к ране на груди, и сквозь ее смуглые, тонкие пальцы сочилась капля по капле кровь, падая на землю огненно-красными звездочками. А за нею по пя там плыл удалой молодец Лойко Зобар; его лицо завесили пряди густых черных кудрей, и из-под них капали частые, холодные и крупные слезы... Усиливался дождь, и море распевало мрачный и торжественный гимн гордой паре красавцев цыган — Лойко Зобару и Радде, дочери старого солдата Данилы. А они оба кружились во тьме ночи плавно и безмолвно, и никак не мог красавец Лойко поравняться с гордой Раддой".
    Центральным образом романтических произведений Горького раннего периода является образ героического человека, готового к самоотверженному подвигу во имя блага народа. Герои всех романтических рассказов Горького — люди "с солнцем в крови", сильные, гордые, красивые. Эти герои — мечта писателя. Такой герой должен был усилить волю человека к жизни, возбудить в нем мятеж против действительности, против всякого гнета.
    Первый рассказ будущего певца революции, сокола и буревестника мятежных лет борьбы с царским режимом сильно отдавал романтизмом и плохо переваренным ницшеанством. Степь, ветер, старый цыган с трубкой, неторопливый рассказ о молодых, красивых и свободных людях. Не жалел красок будущий основоположник социалистического реализма и писал не просто о любви, а о страсти, о соперничестве двух гордых сердец, которые хоть и тянутся друг к другу, но свободу и волю ставят превыше всего. Понятно, что без пролития крови тут никак не обойтись, добром такое кончиться не может. А потому пронзил Лойко Зобар ножом грудь прекрасной Радды. А потом тем же ножом зарезали его самого. Такую поистине шекспировскую историю поведал старый цыган Макар Чудра, начав свое повествование предостережением: "... Берегись девок! Лгут всегда! Люблю, говорит, больше всего на свете, а ну-ка, уколи ее булавкой, она разорвет тебе сердце. Знаю я! Эге, сколько я знаю! Ну, сокол, хочешь, скажу одну быль? А ты ее запомни и, как запомнишь, — век свой будешь свободной птицей".
    Потом начинается рассказ -
    притча, цыганский эпос.
    "...И запел Лойко:
    Гей-гей! В груди горит огонь,
     А степь так широка!
    Как ветер, быстр мой борзый конь,
    Тверда моя рука!
    ...Повернула голову Радда и, привстав, усмехнулась в очи певуну. Вспыхнул, как заря, он".
    Кончается история противоборства двух гордых цыганских сердец печально.
    "Мы и догадаться еще не успели, что хочет делать Зобар, а уж Радда лежала на земле, и в груди у нее по рукоять торчал кривой нож Зобара. Оцепенели мы. А Радда вырвала нож, бросила его в сторону и, зажав рану прядью своих черных волос, улыбаясь, сказала громко и внятно:
    — Прощай, Лойко! я знала, что ты так сделаешь!.. — да и умерла...
    Понял ли девку, сокол?! Вот какая, будь я проклят на веки вечные, дьявольская девка была!
    — Эх! да и поклонюсь же я тебе в ноги, королева гордая! — на всю степь гаркнул Лойко да, бросившись наземь, прильнул устами к ногам мертвой Радды и замер. Мы сняли шапки и стояли молча".
    Потом, позже, вера Горького в человеческое величие будет вложена в уста Сатина в пьесе "На дне": "Человек — вот это правда! Все — в человеке, все для человека! Существует только человек, все же остальное — дело его рук и мозга! Чело-век! Это великолепно! Это звучит... гордо!"
    Нельзя не сравнить этот рассказ с "Песней о Буревестнике", в которой с необычайной силой выражено предчувствие нарастающей революции. Горький воспевал близкую, несомненную революционную бурю: "Буря! Скоро грянет буря! Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем, то кричит пророк победы: "Пусть сильнее грянет буря!" /
    Современник Горького А.Богданович писал: "От большинства очерков г.Горького веет этим свободным дыханием степи и моря, чувствуется бодрое настроение, что-то независимое и гордое, чем они резко отличаются от очерков других авторов, касающихся того же мира нищеты и отверженности".